Две недели января

По просьбе owkorr79, занимающегося реконструкцией событий штурма Грозного зимой 1995 года, попытался восстановить действия нашего подразделения. Хотелось писать, по сути - точно и сухо. Но в голове многое путается и поэтому, прошу не судит строго, если кто из участников заметит неточности и ляпы. Пишу, как помню. Если, что и переврал - ну, значит память играет такие шутки…





10-е или 9-е декабря 1994 года. Район аэродрома города Беслан. Разведрота перед выдвижением в Чечню. Верхний ряд (справа налево) - ряд. Саенко, ряд. Костин, ст.с-т Разумов, ефр. Зимин. Нижний ряд (справа налево) - с-т. Головашов, с-т. Жеребцов.

10-е или 9-е декабря 1994 года. Район аэродрома города Беслан. Разведрота перед выдвижением в Чечню. Верхний ряд (справа налево) - ряд. Саенко, ряд. Костин, ст.с-т Разумов, ефр. Зимин. Нижний ряд (справа налево) - с-т. Головашов, с-т. Жеребцов.

В новогоднюю ночь, 1995 года, мы стояли под Грозным. Наша очередь в карауле выпала ровно на полночь. И мы, с Серегой Бойцовым стояли у кунга полковника Полянского. Полянский, был замполитом бригады. Во всех наших действиях на территории Чечни, он заменял комбрига. Комбриг, полковник Марьин, который оставил бригаду в такой ответственный момент, много интересного узнал бы о себе, послушав солдатские версии его бегства.





Мой боевой товарищ - Серега Бойцов (по ранению эвакуирован 9 января)

Мой боевой товарищ - Серега Бойцов (по ранению эвакуирован 9 января)

В полночь Полянский выглянул из кунга. Спросил - кто на посту. Мы ответили — разведчики. Он налил нам по стакану шампанского и дал апельсин. Этот неформальный поступок подбодрил нас. Настроения на тот момент, были не то чтобы упаднические, но трехнедельная дорога до Грозного сильно деморализовала нас. Главным раздражителем был голод. Сразу после выезда из Беслана 11 декабря, с питанием личного состава произошел какой-то непонятный коллапс. В день мы получали меньше половины подкотельника с жидкой кашей-сечкой пахнувшей килькой и пару сухарей. Понять это было очень сложно.





Эдуард Живун погиб декабрь 1994. Фото с нашей присяги (6 февраля 1994).

Эдуард Живун погиб декабрь 1994. Фото с нашей присяги (6 февраля 1994).

Не забуду картину, как мы, проведя ночь в открытом поле под станицей Ассиновской, ходили и собирали, оставшиеся с осени, грязные капустные листья. Голод по дороге к Грозному, был самой сильной эмоцией нашей жизни. Как бы это не звучало, но, увы - даже потери не вызывали более сильных переживаний. А потери в нашей 21 бригаде ВДВ уже были. Лейтенант Ершов, командир первого взвода, сообщил о погибшем рядовом Эдике Живуне.


В Чечню Эдик ехал не в нашем подразделении, но мы были знакомы, так как он после карантина в роте молодых солдат, какое-то время был в составе разведроты. Эдик погиб при обстреле вертолета.


Ближе к Грозному, когда мы стояли в охранении бригады на удаленных постах, был подрыв нашей машины ГАЗ-66. На этой машине развозили продукты и проверяли посты. Противотанковая мина сдетонировала под колесом заднего моста. Водителя машины и командира второго взвода лейтенанта Силкина – контузило. Ребятам в кузове повезло меньше. Из разведки там был Алексей Жеребцов. Его мощным взрывом выкинуло наружу, сильно повредив ноги.





Присяга моего призыва - 6 февраля 1994. Слева - направо - л-т Назаров, л-т Ершов, рядовые: Алексей Жеребцов, Игорь Альмечитов, Разумов (то есть - я), Слава Выхристов. Альмечитов в Чечне воевал в составе разведвзвода третьего батальона у Олега Ворожанина (погиб). Выхристов летом перевелся в Гудауту (Абхазия).

Присяга моего призыва - 6 февраля 1994. Слева - направо - л-т Назаров, л-т Ершов, рядовые: Алексей Жеребцов, Игорь Альмечитов, Разумов (то есть - я), Слава Выхристов. Альмечитов в Чечне воевал в составе разведвзвода третьего батальона у Олега Ворожанина (погиб). Выхристов летом перевелся в Гудауту (Абхазия).

Наш голодный поход закончился внезапно. На новый год, приехали несколько машин с гуманитарной помощью. Нам сказали, что продукты были собраны ставропольским казачеством. Это были грузовики забитые колбасой, печеньем, консервами и пр. Брать продуктов можно было сколько угодно. Все объелись, и рота мгновенно потеряла боеспособность. Несколько недель голодавшие желудки не справились, и мы начали дристать со страшной силой. Я более-менее был в форме, так как бегал «до ветру» раз в полчаса. Многие, просто сидели на корточках не вставая часами. И смех и грех! Если бы в этот момент поступила команда на вхождение в город – была бы беда!


В сам Грозный мы зашли 3 января. Дорога нам уже была расчищена. Боевиков не было. Ехали сначала через какие то дачи. Затем пошли городские кварталы. Постепенно мы втянулись в какой то парк, в котором и расположились. Там же, впервые увидели каких то плененных людей в гражданской одежде. Чеченцы клялись, что они мирные. Просили курить. Когда я стоял на охране помещения, где находились эти мужчины - мне запомнился один офицер не из нашего подразделения. Он приносил пленным воду, продукты и разговаривал с ними по-доброму, с большим сочувствием. Были это мирные или боевики – не понятно.


В парке поставили палатку, на охране которой оставили бойца – кажется рядового Кузнецова, точно не помню фамилию – помню, что звали Кузей. Он был переведен в роту из другого подразделения и прослужили мы вместе не так много. Затем мы начали продвигаться к центру города. Сначала был ночной разведвыход – кружили по городу ночью, чуть не нарвались на своих. Затем, ночью же, окружили господствующее над частным сектором здание, типа школы. Слушали и вели наблюдение минут сорок, затем пошли на зачистку. Здание было пустое.


Утром получили приказ поддерживать огнем штурмовые группы. Через какое то время увидели несущиеся по улице БТР с солдатами на броне. Попытались поддержать их огнем, но ребята на броне, не сориентировались и начали стрелять по нашему зданию. Поступила команда, кажется от старшего лейтенанта Лахина – прекратить огонь. Лахин был замполитом роты и во время действий роты в Чечне, исполнял обязанности ротного. Мы сели на пол, привалившись к стенам, чтобы не попасть под огонь своих. Помню с нами был проводник из гражданских. Небритый мужик по гражданке и с АКМом 7,62. Когда я смотрел на него, то постоянно думал, что в таком виде его точно, кто-нибудь из военных грохнет - очень уж походил на боевика. Его судьба мне не известна.


В стороне, куда продвинулись штурмовые группы, шел бой. По нашему зданию работал снайпер. Сереге Бойцову пробило рацию р-159, когда мы сидели за столом и открыли банку каши из сухого пайка. Рация стояла между нами на столе, когда ее, в самый край, пробила пуля. Звук от попадания я принял за падение, какого-то предмета со стола. Начал смотреть по сторонам и тут увидел эту дырку в рации. Повалились с Серегой на пол. Неподалеку был прапорщик Чекалин. Мы ему крикнули, что по нам работает снайпер. Начали смотреть, что да как. Напротив окна был минаретик такой. Предположили, что стрелок бьет с мечети. Помню, как то даже засомневались – можно ли стрелять по мечети.  


Позже подъехала БМП-1 и мы стали грузиться на броню. Народу было густо для одной машины и на броне было тесновато. Машина резко тронулась и остановилась - мы чуть не повалились. Из люка вылез наводчик и спросил – «Готовы»? Я обнял ствол орудия, приготовившись к движению. Наводчик нырнул в люк и произвел, выстрел из орудия – меня оглушило.





Верхний ряд слева - направо - наши боевые офицеры - Александр Жуков, ротный (погиб). Андрей Кличенко, взводный (ранен). Майор Ложченко, зам начальника разведки (погиб). Стас Ершов , взводный (ранен). Леонид Назаров, замкомроты (ранен).

Верхний ряд слева - направо - наши боевые офицеры - Александр Жуков, ротный (погиб). Андрей Кличенко, взводный (ранен). Майор Ложченко, зам начальника разведки (погиб). Стас Ершов , взводный (ранен). Леонид Назаров, замкомроты (ранен).

Когда подъехали на рынок, бой еще шел. Нам навстречу попался какой то невменяемый офицер, который орал во все горло – «Не ходите по ребятам…». Я не понял сначала, но потом увидели о чем он. На территории рынка лежали тела убитых. Некоторые погибшие были завалены обломками разрушенных павильонов. Мы рассредоточились кто где. На рынке, не далеко от нас, стоял танк. Он стрелял по верхнему этажу панельной пятиэтажки.  Снаряды ложились через каждые пять-шесть окон.


Взводный лейтенант Кличенко, сказал мне лечь за блок на одном из выездов с рынка и контролировать улицу. Блок лежал прямо на асфальтовом выезде – посередине. Вдоль улицы шла стрельбы. Я не мог понять где наши и какие огневые точки подавлять. Через несколько минут, так как я лежал в луже, штаны промокли, и мне стало совсем «кисло». Взводного рядом не было.  Я самостоятельно поменял позицию - переполз за киоск «Союзпечати». В этот момент, на большой скорости, поворачивая с боковой улицы на территорию рынка залетела БМП, уходя из под обстрела. Блок, за которым я лежал несколько секунд назад, несколько раз кувыркнулся от ее гусениц. Повезло.





Полковник Полянский. Замполит бригады. В Чечне руководил бригадой вместо комбрига.

Полковник Полянский. Замполит бригады. В Чечне руководил бригадой вместо комбрига.

Через какое-то время там же, на рынке, я увидел полковника Полянского. Удивился, что фактически командир бригады, воюет на самой передовой. Мы все перебежками побежали от рынка в сторону пятиэтажки. Эта пятиэтажка была первая от рынка в сторону дворца.


В пятиэтажке были мирные жители вперемежку с солдатами из других подразделений. Соседняя пятиэтажка сильно горела, но из нее по нам вели огонь. То, что огонь вели из пылающего здания – выглядело достаточно героически. Стрелок менял позиции, перебегая из квартиры в квартиру. В этом дворе было очень много бронетехники. Один или два танка Т-72, Шилка, БТР с громкоговорителями и еще техника. Помню, общее свое впечатление – «С таким количеством брони нам тут будет нормально». День провели в этом доме. В перестрелках участвовали вяло, так как понятных целей не было.


Не знаю, зачем мне понадобилось, но я у бойцов других подразделений стал спрашивать - нет ли моих земляков. Оказалось, что механик-водитель на «Шилке» из под Рыбинска. Я под обстрелом побежал к Шилке - поколотил по броне. Он вылез. Мы обменялись несколькими фразами и адресами, которые чиркнули на коробках спичек. Пообещали, если что – связаться с родными друг друга. Парень с Юринского разъезда - пара километров от Рыбинска. Искал его потом – не нашел. А может плохо искал…


Мирные жители, которых мы видели – это в основном,  русскоязычные пенсионеры. Один старик дал нам какое то мясо. Мы разожгли костер в квартире. Соседи начали ругаться, говоря, что мы испортим ковры! Типа, нельзя портить имущество, мол, хозяева вернутся и все такое... Это был какой то «сюр» – ведь вокруг все горело и рушилось. Немного поели. Поскольку прошлую ночь мы провели на ногах и почти не спали - по очереди начали спать, выставляя боевое охранение. Я пытался спать в ванне – предполагая, что это самое безопасное место. Было неудобно.


В эту ночь, сожгли почти всю технику во дворе. Я стоял в карауле в подъезде, когда на башне танка прогремел первый взрыв. Танкисты сразу покинули машину и прибежали в подъезд. Кто-то орал, чтобы они вернулись в танк, но они не пошли. С соседних крыш и верхних этажей били с гранатометов и стрелкового оружия. Мимо меня протащили Сашу Бойко, получившего пулевое ранение в ногу. Прапорщик Чекалин выбежал и сделал два выстрела из огнеметов «Шмель» по верхним этажам соседнего здания.





Костин Алексей (погиб 7 - 8 января 1995)

Костин Алексей (погиб 7 - 8 января 1995)




Зимин Виктор (погиб 7 - 8 января 1995)

Зимин Виктор (погиб 7 - 8 января 1995)

С утра бой шел вялый. С виду техника была не сильно повреждена – но танкисты не горели желанием возвращаться. Основные стычки передвинулись ближе к дворцу. На глаза мне попалось несколько пьяных бойцов – в разрушенных магазинах были и продукты и водка. Раненого накануне Сашу Бойко эвакуировали. В этот день без вести пропали Виктор Зимин и Алексей Костин. Их трупы, много позже, ездил опознавать Виталик Головашов в морги Ростова-на-Дону. Со слов – Костин получил пулю в грудь, а Зимин был обожжен.  У него не было головы и руки. Опознали по жетону.


Предположительно 8 января, мы перебежали в район трех девятиэтажек. Девятиэтажки стояли друг за другом. Крайняя из них стояла напротив пединститута. Это было в непосредственной близости от дворца. Между первыми двумя девятиэтажками было здание с аркой. Во дворе стояла БМП-2. Не знаю, был ли там экипаж. Мы забежали в первую девятиэтажку. Там было несколько солдат. У них накануне были большие потери. Бойцы были крайне подавлены. Показывали пальцами, где в отдалении, в простреливаемой зоне, лежало тело их сослуживца, которого не смогли вынести из боя. Потом появился офицер. Как мне показалось - полностью деморализованный.


Мы поднялись на верхние этажи. Выглянув на площадь у дворца и здание института с восьмого этажа, мы увидели очень оживленное движение. Я спросил у старшего лейтенанта Лахина – где здесь наши. Он сказал, что наших там нет и приказал стрелять на поражение. Мы открыли интенсивный огонь по боевикам из стрелкового оружия и подствольных гранотометов. Все это напоминало стрельбу в тире. Стреляли - меняли позиции. Ответный огонь был сначала слабый, затем начал усиливаться. По нам стреляли из института. В какой-то момент, я, отстреляв магазин, привалился спиной к стене около окна, чтобы перезарядится. В этот момент в оконный проем ударила граната. Могу ошибаться, но думаю, что это была кумулятивная граната из РПГ-7. Я когда отворачивался от окна, боковым зрением видел язычок пламени – реактивный выхлоп гранатомета в темной части фойе института.





В этой девятиэтажке восьмого января получил ранение.

В этой девятиэтажке восьмого января получил ранение.

Граната взорвалась очень близко, может два метра, по диагонали и чуть выше оконного проема. Извиняюсь за лирику, но этот взрыв я помню очень хорошо. Время остановилось, взрыв звучал как медленный затяжной рев и не прекращался. Я почувствовал удар взрывной волны и множество осколков впивающихся в голову и кисти. Мне стало очень легко и спокойно. Я понял, что меня убило. Совершенно не торопясь я попрощался со всеми, кто мне вспомнился – бабушка, родители, девушка. После этого сознание погасло.


Сколько был в «отключке» не знаю. Откуда то издалека, из темноты начал слышать голос – Разумов, Разумов…  Потом почувствовал, что трясут тело. И сразу, резко включилась невыносимая боль. Лицо и кисти, как будто горели огнем. Меня трясли чьи-то руки. Я начал шептать – «Потушите руки,  руки горят…». Кто- то сказал – «Открой глаза». Я, все больше приходя в сознание, прошептал, что мне выбило глаза. Чьи-то пальцы раздвинули веки – вижу. Белесый туман и какое-то движение.


Меня потащили вниз, с восьмого этажа. Затем во вторую девятиэтажку. Хоть я и был не в себе, но помню, что расстояние между девятиэтажками интенсивно простреливалось – пули цвыкали об стены и были близкие хлопки гранат из подствольников. Подумалось – сейчас убьют. Вообще, с этого момента, ожидание смерти было какой-то будничной реальностью.


Парни искали медика. Кого-то нашли. Мне показалось, что медик был пьяный в стельку. Он достал бутылку, похожую на коньяк и начал лить мне на голову и руки. Я застонал от сильной боли. Медика ударили. Потом мне сделали несколько уколов промедола и я потерял сознание на сутки.


Все это время я лежал в квартире на третьем этаже второй девятиэтажки. Там были разложены спальники и сделана светомаскировка. Это место считалось безопасным. Сюда приходили отдыхать, а воевали в первой девятиэтажке.


В комнате негромко играл кассетный магнитофон. Я, то приходил в себя, то снова, проваливался в забытье. Через какое-то время вошли два бойца не из нашего подразделения. Они сели на диван у окна. Мое посеченное осколками лицо и кисти, засохли и превратились в сплошную корку. Я сел и спросил бойцов - кто они. Это были механик-водитель и наводчик БТР. Парни сказали, что прорвались к нам и привезли продукты и боеприпасы. Они были немного не в себе. Я сказал им, чтобы они не беспокоились – здесь безопасно.


В комнату зашел командир взвода лейтенант Кличенко. Я в это время сидел в кресле напротив двери. Кличенко, стоя в метре от меня, начал громко называть мою фамилию. Разумов, Разумов. При этом он смотрел то по сторонам, то прямо на меня. Я не понимая, что происходит, сначала молчал, потом сказал – «Я здесь, товарищ лейтенант». Кличенко выпучил глаза и смотрел на меня. Зеркал я в том доме не видел и мне трудно оценит, как это выглядело – но он меня не узнал. Позже, перед самой эвакуацией, меня так же не узнал прибывший командир роты старший лейтенант Жуков.





Андрей Блюденов (погиб 10 января 1995)

Андрей Блюденов (погиб 10 января 1995)

Кличенко сказал, чтобы я собирался – меня будут эвакуировать. Первая мысль была - выехать из центра города шансов мало – сожгут. Я сказал, что никуда не поеду. Кличенко сказал – «давай-давай» и вышел. Я думал, как от этого отвертеться и решил, что буду стоять на своем. В этот момент я почувствовал запах тушенки. Парни на лестничной площадке развели костер и разогревали тушенку в банках. Я понял, что сильно голоден, с трудом встал и пошел на лестничную площадку.  Все тело сильно затекло. На площадке, между этажами были наши бойцы, рядовые Кудаев и Блюденов. Блюденов пошел в квартиру, а Кудаева я попросил разогреть тушенки и мне.


Через секунду раздался грохот, стены содрогнулись. Мы присели. Из квартиры вышел Блюденов, весь в побелке, зажимая уши. Я спросил куда попали. Он жестом показал – к нам в квартиру. Мы зашли в квартиру. В квартире стоял белый туман от обвалившейся побелки. Наводчик и механик без сознания лежали на полу. Они были в крови и сильно посечены осколками. Им стали оказывать помощь. Что прилетело к нам в квартиру я, до сих пор, не могу представить. Этот снаряд пробил угол панельной девятиэтажки и улетел дальше не разорвавшись. А это, вообще то, три стены! Бойцов посекло осколками бетонных панелей. Их состояние и дальнейшая судьба мне не известны.


Ближе к вечеру девятого января я начал приходить в себя. Раны засохли, и я мог нормально держать автомат. Подошел заместитель командира роты Назаров и сказал, что за эти сутки мы (то есть те, кто воевал) сильно отомстили боевикам. Говорил, что сожгли какой-то Газ-66 с боевиками. Он говорил еще какие-то слова. Но я, все еще, был не в себе, после ранения. Точно не помню, всего разговора, но основная мысль была в том, что будем штурмовать институт.


Вечером во двор пришел минометный расчет. Они начали беспокоящим огнем обстрел института. Мины забрасывали каждые несколько минут, и они взрывались в институте. Ближе к утру, мы начали группироваться у первой девятиэтажки.


План, как я его понял, был такой. Сначала бойцы из хим.роты дают залп из огнеметов. Потом головной дозор – лейтенантт Думчиков, старший сержант Разумов, старший лейтенант Назаров и сержант Фадейкин – броском через проспект заходят в институт. Мы должны доложить по рации, что здесь все убиты. Боевики, как бы, не должны успеть подтянуться. В это время - броском остатки роты, человек десять, заходят, также в институт. Боевики к этому времени уже подтянуться, но мы воюем и держим первый этаж до прихода пехоты. Краем глаза я увидел, группирующуюся пехоту. Не знаю сейчас откуда у меня информация, но почему то в голове сидит, что нам на помощь в институт должны были подойти до шестидесяти мотострелков.


Точно не знаю время, но на самом раннем рассвете, десятого января, головной дозор подготовился к броску. Мы стояли на первом этаже в пятиэтажке, которая примыкала к девятиэтажке. Этот ее первый этаж, был без межкомнатных стен и просматривался насквозь, как бы - выгоревший магазин. Стоя у стены к проспекту мы ждали команды. Я должен был бежать вторым за Думчиковым. Мне было страшно.





В правом верхнем углу здание пединститута. Напротив пятиэтажка, из которой  бойцы разведроты совершили бросок через проспект

В правом верхнем углу здание пединститута. Напротив пятиэтажка, из которой бойцы разведроты совершили бросок через проспект

Залп по фасаду института в сумерках, мне показался, очень мощным и длился минуту-две. Не менее шести разрывов из гранатометов и «шмелей». Трассы из пулеметов и автоматов. После того, как «шмели» разорвались внутри института, мне стало не страшно – живых в здании быть не могло. Залп закончился, и наступила секундная тишина. Команда – вперед!


Проспект мне показался очень широким. Я бежал за Думчиковым по открытому месту достаточно тяжело. На бронежилете в карманах и разгрузке у меня было десять автоматных магазинов. Шесть ручных гранат. Патроны в пачках. Подсумок с десятью гранатами для подствольника. И гранатомет РПГ-26 за плечами. Ну, и то, что ранение с сильной контузией было всего полтора суток назад, тоже сказывалось.


Мы подбежали к фасаду института и поднялись на первый этаж. Думчиков сразу побежал прямо вглубь здания. Я в фойе начал смещаться левее – там был коридор перегороженный кучей то ли кирпичей, то ли еще чего то. Перед коридором, было что-то типа гардеробной длинной тумбы. Я сел на нее, чтобы перебросить ноги и пройти в сторону коридора. В этот момент, метрах в пяти из-за кучи битого кирпича показался бородач с повязкой на голове – боевики поднимались из подвала. Он сразу сел и через секунду из-за кучи прилетела граната Ф-1. Она подкатилась совсем рядом и выглядела необычно - ни разу, до этого не видел рядом гранату с запалом, но без кольца и рычажка.


Я крикнул – «Граната!» и в три прыжка я рванул к фасаду института. Вместе с Назаровым мы вывалились вниз и присели. Граната взорвалась в фойе. Из окон над нашей головой стреляли. Плотность этой стрельбы росла с каждой секундой. Вместе со стрельбой из окон непрерывно неслось «Аллах Акбар!». Несколько секунд мы сидели на корточках друг за другом – я, Назаров, Фадейкин. Назаров твердил мне на ухо – «Идем внутрь - вытаскиваем Думчикова!».


Напротив нас метрах в двадцати, фасад института делал выступ. Там была входная дверь, типа запасного выхода и над ней окна по этажам. Из двери высунулся пулеметчик и стал стрелять в сторону проспекта. Я промедлил, хоть и сидел первый – ближе всех к нему. Назаров сразу выстрелил из подствольника у меня над плечом. Граната-лягушка медленно летела к боевику. Ударилась на уровне головы в косяк двери – отскочила и хлопнула. Пулеметчик упал. Нас заметили.


Из окна второго этажа с этого выступа, один из боевиков, ударил в нас длинной очередью, отстрелив, наверное, целый магазин. Расстояние между нами было метров двадцать. Пули с жужжанием пролетели везде - справа, слева и между ног, но ни одна не зацепила меня. Сзади застонал Фадейкин. Назаров, как я узнал позже, тоже был ранен, но он вскочил и стал поливать огнем окно напротив. Я, не знаю почему, завалился на спину. Назаров стреляя кричал, чтобы я оттаскивал Фадейкина. Я лежал на спине, зацепившись за арматуру гранатометом, и не мог подняться. Лежа на спине, я смотрел на стреляющего из окна боевика и выбоины от пуль Назарова, который вел ответный огонь. Стрельба в сторону проспекта из окон над нами превратилась в сплошной треск. Несколько глоток непрекращая вопили - «Аллах Акбар!». Я краем глаза видел огромную пустоту проспекта. За этим, как мне показалось,  далеким и непреодолимым расстоянием была пятиэтажка, из которой мы побежали в атаку. Из окон пятиэтажки наши стреляли по боевикам в нашу же сторону.


В этот момент пришло удивительное спокойствие. Почти такое же, как после взрыва кумулятивной гранаты размазавшей меня по стене два дня назад. Я четко понял, что выбраться нет никаких шансов и нас сейчас, очень скоро, сию минуту - убьют. Это спокойствие родило простые действия. Я поднялся, освободившись от арматуры, за которую зацепился. Взял за лямки бронежилета Фадейкина и потащил за угол института. Затащив его за угол, по приказу Назарова стал поливать огнем окна, по которым до этого стрелял Назаров. Назаров вел огонь в другую сторону. Фадейкин лежал между нами.


Сзади со стороны проспекта грохнул гранатометный выстрел, и тут же граната взорвалась на верхних этажах института. Я обернулся и увидел группу наших бойцов, которые стреляли из-за небольшого здания, находившегося рядом с институтом. Это были остатки роты, которые броском атаковали институт вслед за нашим головным дозором. От этой группы отделился и скачками подбежал к нам командир второго взвода лейтенант Силкин.


В этот момент над проспектом стал растекаться густой белый дым. Атака захлебнулась и ребята из хим. роты кидали дымовые шашки, создавая нам возможность отойти. Вместе с Силкиным, с двух сторон, мы подхватили под руки Фадейкина и поволокли его прямо на проспект. Белый дым окутывал нас, но все же, и это было понятно, с фасада института мы смотрелись как на ладони. Волоча Фадейкина по проспекту в сторону пятиэтажки, я увидел лежащее на дороге тело нашего бойца. Каждую секунду, каждый метр движения по проспекту я ждал удара в спину очереди, боевики пусть и не так плотно, как минуту назад – продолжали вести огонь. Пули жужжали, и цыкали по асфальту.


Как только мы приблизились к пятиэтажке и до спасительного сумрака ее первого, выгоревшего этажа, оставались несколько метров – Силкин бросил Фадейкина и бросился назад на проспект вытаскивать тело погибшего бойца. Фадейкин сразу стал валиться на землю, и у меня не было сил его тащить дальше. Понимая, что у фасада пятиэтажки мы стоим, как на витрине я заорал на Фадейкина, как бешеный – «Встать, сука! Вперед!». Фадейкин начал подниматься на перебитых ногах и мы сделали несколько спасительных шагов, нырнув под своды первого этажа пятиэтажки. За нашей спиной в фасад здания ударила граната. Кто то из бойцов, кажется из ребят хим.роты помог мне дотащить Фадейкина, через сквозной первый этаж во внутренний двор. Кто-то рядом сказал, что сейчас даем еще залп из огнеметов и идем на повторный штурм. Я был опустошен и меня трясло.


Откуда-то из первого этажа пятиэтажки вынырнул лейтенант Кличенко и подбежал ко мне. Он морщился и смотрел на руки. Его автомат был поврежден пулевыми отверстиями. Мышцы на фалангах пальцев были тоже порваны пулями. Мимо пронесли раненого бойца – это был Блюденов. С него стащили бронежилет и бушлат. Рана в районе поясницы была ужасная. Его почти разорвало пополам очередью из пулемета. Несколько секунд еще жизнь теплилась в нем, но это была всего лишь агония.


Не помню точно, кто из офицеров, приказал мне прикрывать огнем отход капитана Пегишева, который оставался на той стороне. Пегишев был зам.начальника разведки бригады и действовал с нашей ротой. Я побежал в подъезд пятиэтажки и поднялся на второй этаж. Дал несколько очередей по фасаду института и сменил позицию. Пегишев сидел, привалившись к стене здания, справа от института. Он доставал из разгрузки гранаты и кидал их за угол, не подпуская к себе боевиков. Химики продолжали ставить дымы. Я из окна второго этажа, начал орать – «Саня отходи!». Не знаю, слышал ли меня Пегишев. Все наши стреляли, отсекая очередями боевиков и подавляя их огонь.


Через какое то время я спустился из пятиэтажки во двор. В голове стучала только одна мысль – «Сейчас даем еще залп и идем на повторный штурм…». Эта мысль леденила душу и сковывала движения. Среди движения бойцов и офицеров я смотрел на Назарова и с ужасом ждал этой команды. Команды все не было. Про себя я повторял одну и ту же фразу – «Сейчас подойдет Назаров и скажет - штурмуем. Ты встанешь и пойдешь. Ты встанешь и пойдешь. Ты встанешь и пойдешь…». Меня физически трясло и тошнило от страха.





В 2012 году встретился с Александром Пегишевым и нашим боевым прапорщиком - Валерием Ивановичем Чекалиным.

В 2012 году встретился с Александром Пегишевым и нашим боевым прапорщиком - Валерием Ивановичем Чекалиным.

Мне так и не довелось узнать смог бы я встать и выполнить приказ на повторный штурм. Этого приказа не последовало. Весь день до темноты, почти четырнадцать часов, засевшего в развалинах Пегишева прикрывали огнем. Пегишев не ушел, потому что прикрывал раненого лейтенанта Думчикова, получившего три пулевых ранения. Наши офицеры, с наступлением темноты, вытащили их обоих. Впоследствии Пегишев и Думчиков получили звание героев России.


Следующей ночью после штурма мое состояние ухудшилось. Раны на голове и кистях рук, с неизвлеченными осколками под засохшей коркой воспалились. Лицо распухло, а из уха непрерывно капал гной. Я ходил по «безопасному» этажу второй девятиэтажки. Видел рядового Кудаева, который плакал рядом с телом Блюденова. Они были друзья. На утро, кажется, Лахин, а может Кличенко, сказал мне – «Саня, уезжай. От роты уже ничего не осталось. Нас все равно отводят». Я не хотел уезжать, так как не верил, что можно выехать из центра Грозного в эти дни. Был уверен, что по дороге сожгут.


Сейчас, не знаю почему, никак не могу вспомнить, с какой оказией, и на какой броне, меня из центра переправили в парк. На момент моего отъезда в составе разведроты от двадцати четырех человек, оставалось шестеро. В парке, все так же, стояла палатка с нашим имуществом, и молодым бойцом на охране. Было тринадцатое января. В палатку пришел майор, начмед бригады и сказал, что меня эвакуируют. Я грубо послал его матом – все по тем же причинам. Не верил, что из Грозного можно выехать, а в парке было много техники и какая-то иллюзия безопасности. Начмед - майор, не отреагировал на мою грубость и не пытаясь быть строгим, сказал, что если я промедлю, то, как минимум, потеряю слух, а скорее и того хуже. Это звучало убедительно. Вся правая щека у меня была залита гноем. Текло, как из крана. Лицо и руки были воспалены под засохшей коркой.


Я согласился на эвакуацию. Четырнадцатого января, перед погрузкой сдал автомат и боеприпасы, оставив в карманах пару гранат. Уже выходя из парка на погрузку в МТЛБ, я встретил командира роты Жукова с несколькими бойцами, которые изначально остались в расположении бригады в Ставрополе. Жуков был свеж и подтянут. Его строгое лицо, на какое-то мгновение вернуло меня в атмосферу казарменной дисциплины. Я смутился, потому что был без шапки и не знал, как отдать честь. Стоял и смотрел на него. Он, не останавливаясь, окинул меня взглядом и хотел пройти мимо. Я произнес – «Товарищ старший лейтенант».  Он остановился и стал смотреть на меня, постепенно меняясь в лице. Потом неуверенно спросил – «Разумов?». Он несколько раз повторил мою фамилию и начал трогать мои руки. Его лицо, при этом, было очень необычным.


Жуков, офицер, служивший срочную службу в Афганистане. Он не поехал с ротой, так как в день отъезда у него родила жена. Ему надо было забрать ее и новорожденную дочку из роддома. Наша последняя встреча запомнилась мне его необычным выражением лица. Я его таким никогда не видел. Он как будто извинялся, что в эти дни его не было с ротой. Прибыв в Грозный в день моей эвакуации, он погиб через две недели в одном из разведвыходов.

Благость Бога..

Мы верим в благость Бога.

Верим, хотя порой, благость Его, как бы, не совсем очевидна.

В строчках Священного Писания есть нечто, что, казалось бы, должно поставить под сомнение эту благость.

Знаем ли мы книгу, более кровавую, чем Библия? В ней, действительно, много боли и страданий. Но нас не ужасают потоки крови текущие с ее страниц. Мы не сомневаемся, что за событиями, описанными в ней, стоит Бог.

Мы верим в благость Бога.

Нередко, описываемые в текстах Библии сражения, выглядят, как настоящий геноцид. Мы соглашаемся с поголовным истреблением людей и спокойно, взираем на убийство целых народов.

Мы верим в благость Бога. 

Книга Иисуса Навина, местами, и вовсе, звучит, как торжественный гимн геноциду. В десятой главе этой книги, на каждый абзац приходится по вырезанному городу. Уничтожение всего живого, в городах не пугает нас. 

Мы верим в благость Бога. 

Всеблагой Творец не только благословляет уничтожение целых народов. Бог лично участвует в убийстве людей. В той же десятой главе книги Иисуса Навина, Бог, бросая с небес огромные камни, убивает бегущих от израильтян людей. Эти убийства не смущают нас.

Мы верим в благость Бога.

Всеблагой Бог через пророков всегда готов поправить тех, кто ошибается. В тридцать первой главе книги Чисел сыны Израилевы совершают такую ошибку. Завоевав народ, они оставляют в живых женщин и детей. Пророк божий Моисей, с гневом повелевает убить мальчиков и женщин. Об убийстве мальчиков и женщин мы читаем не ужасаясь. 

Мы верим в благость Бога.

Collapse )

Право на кайф (часть 2)

John Henry:

Утверждение "принятие тех или иных аргументов - это вопрос выбора ценностей" вообще неверное. Как так выбор аргументов? Я вообще-то химик, а химия это единственная наука лишенная ересей просто потому что всегда можно проверить на опыте обсуждаемый вопрос. И если ученый в публикации соврет, то обман очень скоро вскроется т.к. опыт не повторится, и дурака подымут насмех. Другими словами, если температура плавления натрия 98 град.С, то крайне маловероятно что это значение существенно отличается от некоего истинного, вот и весь аргумент. Каждый желающий может купить натрий и проверить температуру его плавления. Какие тут могут быть ценности или точки зрения влияющие на аргумент температуры плавления натрия? Есть факт и ничего тут не поделать. Некоторые факты об опиоидной системе человека я описал выше. Тебе, например, может не нравиться факт что ты снимаешь стресс едой, ты можешь его признавать, не признавать, сделать табуированным и т.д. все это твое дело. Но факт есть факт, он будет действовать вне зависимости от "ценностей" или точки зрения. Про детей вообще смешно - я хотел бы лишь единственного, счастья своих детей. А его я к готовым формулам уж точно не свожу, что бы для них не было счастьем, они будут моими любимыми детьми потому что они мои дети.


Александр Разумов 

Collapse )

Право на кайф (часть 1)

Более двенадцати лет общения с наркозависимыми, дают большую пищу для размышлений о их мировоззрении и мироощущении. Чаще всего люди не ставят под сомнение  разрушение психическое и физическое, которое неизбежно следует за знакомством с наркотиками. Но есть и те, кто говорит о наркопотреблении, как об осознанном ответственном выборе человека. 

Казалось бы, какой смысл влезать в голову к наркоману и слушать его аргументы? Смысл есть. Уже 34 государства легализовали марихуану. Кроме этого, опиосодержащие антидепрессанты все шире входят в медицинские практики.  Да, наше государство пока не примкнуло к этой позиции, но все может измениться, если общественное мнение будет склоняться к позитивной оценке в вопросе легализации наркотиков.  

Мой диалог с убежденным сторонником потребления героина, произошел в комментариях под видеороликом на эту тему. Этот пост для тех, кто хочет познакомиться с философией наркопотребления. 

Вопросы, с которых началось наше общение, размещены под видео — 

1.Насколько правдив рассказ Анны? Что у вас вызывает наибольшее сомнение?

2.Действительно ли Анна уникальный человек? Насколько ее самооценка адекватна?

3.Известны ли вам подобные истории героиновых наркоманов?

Именно на них и ответил мой собеседник John Henry.


John Henry:

Collapse )

Первый прыжок Льва..

Три дня назад, в субботу, было много и волнения и радости. Конечно, фобии мои родительские, процветали многообразно и в самых разных направлениях, но, в итоге, все закончилось хорошо. Не могу не поделиться этим прекрасным событием. Ну и, самые восторженные чувства переполняют меня эти несколько дней!


Как мы писали письмо Биллу Гейтсу

Всегда с большой теплотой вспоминаю, годы учебы в педунивере. Эти шесть лет заочки на кафедре теологии, дарили нам по две удивительные сессии в год. Каждая сессия ожидалась, как погружение в особую атмосферу жарких споров и братского общения. 

Мы жили в общежитии по три недели. В комнату на четверых, нам позволили поставить пятую кровать - в тесноте, да не в обиде! Наше смелое богословие во время ночных диспутов, наверняка, повергло бы в ужас, многих церковных благочестивцев. Но все это было настолько живо, что видоизменялось и преображалось молниеносно в самых неожиданных направлениях.

Нам очень повезло с преподавателями. Среди наших учителей были, как преподаватели светских дисциплин, так и священники, которые читали лекции по богословским дисциплинам. Особенно мне запомнилась, преподаватель древнееврейского - молодая религиозная еврейка. Ее преподавательский талант, был просто фантастический.

 Курс перед нами, где древнееврейский преподавал один священник, «выучил» язык на уровне знания алфавита. Мы же, через полгода, бегло читали и имели приличный словарный запас, чтобы переводить книгу Бытия. Гоняла она нас по словам и грамматике страшно. Но, при этом возбуждала к предмету неподдельный интерес. На экзаменах, двойку получил, лишь один несчастный мальчик – Арсений. Он мог бы пересдать, но желания учиться не было, похоже никакого. Этот парень, сын священника – был отчислен. 

Вообще же, с первого курса, были отчислены четверо человек, из двенадцати поступивших. Остальная отважная команда из двух девушек и шестерых мужиков – дошла до диплома и благополучно защитилась. Мы стали настоящими друзьями и с большой теплотой следим за судьбой одногрупников.

История, которая вспомнилась на этой неделе, посвящена интересному происшествию, с первого курса. Вспомнилась она не просто так. Я проводил катехизаторскую беседу и мы говорили о нарушении восьмой заповеди - «не укради». Многообразность нашего лукавства в жизни, делает этот вопрос очень сложным. 

Мы все, как бы не воруем, но присмотревшись повнимательней, видим, что воровство в нашей жизни все же есть. Так уж, бывает во время откровенного разговора, приходят на ум разные сложные жизненные ситуации. 

Одной из них, я поделился на прошедшей катехизаторской беседе. Опишу ее и здесь, в надежде вашего строгого суда и обратной связи.

Среди наших замечательных учителей, был очень выдающийся молодой человек – преподаватель высшей математики. В свои тридцать лет – кандидат наук и интереснейшая личность. Атеист, технократ и, как оказалось, великолепный провокатор. 

Надо сказать, что мы взрослые мужики, как студенты-теологи, вызывали интерес у преподавателей светских дисциплин. На занятиях, время от времени, возникали разговоры, что называется, не по теме предметов. Мы, конечно, с радостью это поддерживали – миссионерский зуд подталкивал нас к жарким проповедям. Так вот, в одном из таких лирических отступлений, острый ум преподавателя, просто пригвоздил нас к стенке.

- Студенты-теологи! Богословы! Христиане! Как интересно пообщаться с людьми принципиальных нравственных позиций, - начал свою речь учитель. 

- Вы конечно стараетесь соблюдать заповеди Божии. В том числе и восьмую заповедь – не укради...

Мы сосредоточенно кивали. Конечно христиане, и конечно стараемся..

- Могу ли я поинтересоваться, насколько это важно для вас? Или, все же, иногда можно и украсть?

- Для нас это вопрос принципа. Если, что случилось по неосторожности – надо каятся. Но воровать цинично и осознано – не допустимо для верующего человека...

Вообщем, мы были тверды. За веру готовы были на все. В том числе, и пострадать по примеру древних мучеников...

- Хорошо, хорошо... Это и хорошо, и прекрасно... И, исходя из этого, я предполагаю, что для вас неприемлемым является любое воровство, в том числе и воровство интеллектуальной собственности. И, конечно, же, у всех,  у вас стоит на компьютерах честно купленный лицензионный Виндовс..

Это был удар ниже пояса! Мы молчали...

2006 год... Какой, нафиг, честно купленный Виндовс?

Нет, в магазинах компьютерных, мы, конечно, видели предложения по покупке и установке программного обеспечения, но кто, вообще этим заморачивался..?

Математик, с видом победителя, насладился тишиной в аудитории и продолжил тему занятия по своему предмету.

Вечером мы со скорбными лицами стали решать эту проблему. Покупать было не вариант. Во-первых, сумма за этот софт, была, совсем не маленькая. Кроме этого, лицензионная Винда, стала бы «конфликтовать» с остальным пиратским софтом, установленным на компьютерах. 

Как сейчас помню, этот мозговой штурм. Там было все, что угодно – и звонки духовникам, и варианты купить, что то вскладчину, и даже, теории о каких то диких альтернативах Виндовсу – типа Линокса... Не было там только одного – мы не пытались оправдываться и не соглашались быть ворами.


В конце концов, решение было найдено. Мы решили попросить милостыню. Нет – нет, мы не пошли петь в переходе или попрошайничать у магазина. Мы попросили милостыню у Билла Гейтса. 

Не теряя чувства собственного достоинства, мы в самых благородных оборотах речи, составили ему письмо. Текст, примерно, был такой: «Уважаемый Билл! Мы студенты-теологи из России, изучая богословие, находимся в весьма стесненных финансовых обстоятельствах. Просим вашего позволения использовать на своих персональных компьютерах нелицензионные программы вашей компании.

 Если вы даете согласие на это – просто проигнорируйте это письмо. Если вы против – сообщите нам об этом. С уважением…» - и дальше следовали наши имена.

Как вы понимаете, «уважаемый Билл» нам не ответил. Мы перевернули эту страницу нашей жизни и бросились в пучину прочих, не менее великих богословских проблем и христианских искушений...

Эту историю, я вспоминаю с теплотой и грустью. Конечно, же, в ней есть и лукавство ума, и малодушие перед проблемой выбора. Но, так же, в ней и очень много горячей веры. Сегодня, спустя полтора десятка лет, эта вера поостыла. Появилось много рациональной «мудрости», а иногда и спокойного цинизма. Грустно и стыдно, что годы христианской жизни не делают тебя лучше. Молодость и жар неофитства, ставили перед нами проблемы, которых мы сегодня и вовсе не замечаем. А если замечаем, то нам всегда есть, что сказать в свое оправдание или же глубокомысленно промолчать. 

Читая в Писании «...о, если бы ты был холоден, или горяч…» и «…если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон…» - приходит понимание, что это все про нас. Нет, не про нас. Про меня. Теплохладная, несоленая соль верующего со стажем. Что с этим делать? Я не знаю. Быть может кто то знает?


Подписываюсь под каждым словом

Все, что сказано в этом видео — мой символ веры. Я благодарен отцу Александру за те формулировки и примеры, которые он, как мудрый пастырь, приводит, объясняя свою позицию.

Это мое мироощущение. Это моя церковность и мое понимание христианства. Я благодарен, что в нашей церкви есть такие пастыри и архипастыри, которые не прогибаются в двусмысленных компромиссах перед   лукавым миром. Наверное, потому я и состою членом церковной организации — РПЦ, потому что здесь есть такие люди..

P.S. Видео сохранил на свой компьютер, но перезаливать на свой канал не стал. Верю, что больше не смутят отца Александра шантажом и интригами и это видео останется на его канале. Впрочем, слово пастыря, и так, уже, сохранено в наших сердцах..

P.S.S. Зря я не верил, в цензуру. Видео на канале отца Александра провисело всего два дня. Сегодня оно уже недоступно. Перезалил на свой канал. На всякий случай, если ютуб заблокирует, выкладываю, еще залив прямо в ЖЖ..


Он читал

Он читал, стоя перед стеллажом с книгами в школьной библиотеке. Брал книгу за книгой и открывал, наугад, посередине. Кусками прочитывал абзацы на пожелтевших страницах, как будто глотал плохо пережеванную пищу. Так ест человек, желая побыстрее насытиться и унять мучительный голод.

Да, он, и был голодный. Но голод телесный, в какой-то момент заглушался обрывками текстов, которые он пожирал глазами. Они падали внутрь и, как наркоз снимали остроту остальных переживаний. Он листал страницы, отрешаясь от реального мира.

Чтение, на время, позволяло забыть о гудящих от напряжения ногах. Он мог бы сесть, но тогда пришлось бы отойти от стеллажа. Ему же, надо было брать все новые и новые книги. Трогать их шершавые или гладкие переплеты. Листать страницы.

Запах библиотеки... Глубоко вдыхая его, он наслаждался им, желая насытиться впрок. Удовольствие от первых глотков этого запаха были смазаны. Выламывая дверь в это помещение, он не знал, что за ней находится. Оказавшись же внутри и вдохнув этот аромат, сразу понял, что вернется сюда, как только, будет зачищено все здание. И он вернулся, так как ни голод, ни усталость не смогли побороть прелесть этого запаха.

Collapse )

Использование бесов в народном хозяйстве.

Лет пятнадцать – восемнадцать тому назад, на заре своего неофитства, читал детям на ночь жития святых. Сам, как ребенок, всему верил и всем восторгался. Удивительно, что реакции детей на услышанное, иногда были трезвее моих и отдавали определенным скепсисом. 

Помню, как дочки, им было лет восемь – девять тогда, не дослушав до конца очередную историю, улыбнули меня очень простой, но меткой просьбой – «Пап, мы знаем чем все кончится. Их сожгут, или усекут мечом, или еще как то замучают, и, в итоге – все возрадуются… Есть, вообще, что-нибудь по позитивней?»

Позже, как то, читая на ночь, своему младшему сыну, вызвал его глубочайшее изумления. Это было житие мученика Конона Исаврийского (память 18 марта). Мой сын, в свои пять – шесть  лет, был спокойный мальчик и яркие эмоции, да еще и спросонья не были для него характерны. Однако же весь сон его, как рукой сняло, и он непрерывно восклицал – «Ну и ну! Вот это дела!» Привожу вам маленький отрывок из жития святого, который так изумил моего ребенка:

Collapse )

Две недели августа

Даже не знаю, прихоть это или необходимость, но на две недели августа я покидаю свой любимый и родной Рыбинск. Пятигорск, Анапа, Сочи, благословенная Феодосия - может, появятся и другие города, где я забываю себя и наслаждаюсь новизной ощущений. Эта новизна дает на целый год и силы, и спокойное равновесие заниматься тем, чем я сейчас живу и что по-настоящему ценю. 

Я не психолог, но думаю, есть какая-то важная закономерность в том, что человек должен на время отстраниться от своей обычной жизни. Помню, с удивлением узнал, что даже монахи в монастырях получают отпуск. Сейчас не удивляюсь и уверен, что так и должно быть.

Вчера, окончательно уверовав, что карантин не испортит этих двух священных седмиц, купил билеты «туда» и «обратно». На этот раз снова Феодосия. Я люблю этот город, с его узкими улочками и галечным пляжем. Надеюсь и верю, что в этот раз все будет, как всегда. И аквапарк в Коктебеле, или, может Судаке. Поездки в Севастополь (полюбоваться городом и заливом) и в Симферополь ( к мощам Луки Крымского). Дельфинарий, дайвинг, прогулка и купание в открытом море,  какой-нибудь концерт и, конечно, много-много пляжного безделья!

Нам хватает десяти дней, чтобы насытившись этим богатством, заскучать по дому. Удивительно, но дорога «обратно», так же радует, как и дорога «туда». Мы смотри, как меняется ландшафт и природа за окном поезда и радуемся приближению к дому. До того радуемся, что въехав в родную Ярославскую область, прямо таки – ликуем!

Collapse )